Мой душевный камертон



Иллюстрации Г.И. Галинской к сказке Ш. Перро «Золушка». (Киев, «Веселка», 1977 г., укр. яз.)

Предисловие к ежегодному
литературному альманаху

Дорогие папы и мамы!

Вы держите в руках книгу из серии «Русская литература для детей и юношества». Случилось так, что когда мой сын был маленький, я, при всем видимом изобилии литературы на русском языке с большим трудом доставала книги, которые воспитывали бы, ставили на ноги, а не травмировали психику, не развлекали и не опошляли. Сын вырос – книги разлетелись. Тогда я снова наведывалась к знакомым продавцам-букинистам, делала ставки на аукционах, выуживала сокровища поштучно, где только могла. Но родилась племянница, и я осталась ни с чем. Обладая завидным упрямством, я не сдалась: навела справки на аукционах, оценила масштабы затрат и поняла, что занимаюсь ерундой. В конце концов, даже переиздавая любимые томики, мы не решим проблему обеспечения хорошей литературой каждого ребенка. Так родилась идея хрестоматии в формате, близком к конволюту.

Может быть, вам будет интересно, с чего я начинала?

Вооружившись идеей, я распотрошила найденный в электронном варианте альманах «Круглый год», выпуски «Мурзилки» лет за тридцать, начиная с 1946 года, сделала выборку, разбросала материалы по папкам, начиная от чтения с года и заканчивая десятым классом. Надо сказать, работа эта не слишком приблизила меня к идее: получилось что-то пестрое, разрозненное, что можно было сортировать по месяцам, как это делали авторские коллективы альманахов «Круглый год» и «Двенадцать месяцев», но давил резонный вопрос: зачем? Такой подход вынуждает нас обращаться к описательным текстам природы, которые большинством детей отвергается. Помнится, в детстве я с большим удовольствием штудировала рассказы И.С. Соколова-Микитова, но только за тем, чтобы драть оттуда цитаты для сочинений, как в поздние школьные годы вычитывала под карандаш критические очерки В.Г. Белинского.

Подумав, я отправила все в урну и взялась натягивать книги. Десятки, сотни книг, некогда прочитанные, разжигающие ностальгическое настроение. Работа кипела, сомнения росли: разве не эти самые книги закрывали мне глаза на действительность, соблазняли, развращали, подталкивали к пропасти? Зачем травить детей, когда у них своих ядов через край? Так я подошла к необходимости постановки четких критериев отбора.

Какие это критерии?

Во-первых, воспитание русского человека немыслимо на произведениях иностранных авторов, где доминируют иные ценности. А потому должны ввести ограничение на изучение зарубежной литературы. Оставляя сказки Ш. Перро, братьев Гримм, Г.Х. Андерсена, я обращаюсь к адаптированным текстам, изумительно иллюстрированным отечественными художниками. Авторская Золушка и наша Золушка – две разные Золушки, потому одна отбрасывается, а другая остается.

Во-вторых, мы не должны питать животную среду, усваиваемую вместе с родовой культурой, родовыми сказками, историями о дикарстве. Раз и навсегда поставим точку: Маугли - дикарь, Мальчик-с-пальчик жил в средневековой Европе среди людоедов, где избавление от детей уводом в лес считалось нормой жизни. Той же природы украинский Ивасик Телесик, русский Емеля и Иван Дурак. Воспитывая в ребенке сочувствие к дикарям, мы невольно подталкиваем его в животную среду, плодим дикарство.

Вот ситуация. Ребенок ходит в один класс с мальчиком из неблагополучной семьи, где родители пьют и бьют, где с ним разговаривают матом, где он с младенчества наблюдает интимную жизнь взрослых в самой грубой форме… Разумные папы и мамы мыслят приблизительно так, как некогда родители дочерей, оказавшихся в одном классе с малолетней Этит Пиаф. А глупые начинают «приручение»: мальчик тих и напуган, он не виноват, его нужно пожалеть и т.д. И открывают своим детям двери в ад. Много одаренных, но мало таких развращенных, как Пиаф, потому поднимали из грязи не кого-нибудь, а безграмотную уличную девку. (Не поленитесь, почитайте воспоминания компаньонки, много сглаженные в силу собственной униженности.)

Мне больно расставаться с Аленушкой и братцем Иванушкой, п.ч. любовь к иной сказке объясняется нашими детскими впечатлениями: я помню бабушкин голос, читающий эту, любимую ею сказку, помню ее комментарии к иллюстрациям Т. Шеваревой, таким спокойным, разумным. Требование не скакать по комнатам еще долго ассоциировалось у меня с прыжками Иванушки в облике козленочка. А в ботаническом саду при университете Т. Шевченко, в деревянной избушке, жила точно такая Баба Яга, с зеленым лицом и крючковатыми пальцами… Но если идти на поводу у собственных эмоций, мы не поднимемся над животным миром. Наша детская литература изобилует сценами насилия, где людей варят в котлах, жарят на сковородах, морят голодом.

Кто-нибудь скажет, в чем воспитательная или, на худой конец, развлекательная ценность сказки о Синей Бороде, столь любимой нашими иллюстраторами? Или почему должны отдавать дань таланту П.П. Ершова и скармливать детям «Конька-горбунка», когда написанная им реальность так далека от истинно русской культуры?

Размышляя над содержанием, я задаюсь вопросом: почему наша литература перенасыщается рассказами о животных? Проблема родителей всех времен: дитя клянчит собаку или кошку, еще не будучи способным за ними ухаживать. А почему? Не потому ли, что добрая половина детской литературы ориентирована на воспитание навыков по уходу за зверюшками? Следующий шаг – воспитание гипертрофированного чувства любви к ним. В наших книгах звери вытеснили человека. Если говорится о дворняге, автор старательно вышибает слезу у читателя, а когда речь заходит о человеке, то нередко, вместо «бабушка», «старушка», проскальзывает «бабка». Значит, в общем потоке детской литературы должны акцентировать на произведениях, воспитывающих любовь к человеку.

Еще вопрос: возможно ли воспитать любовь к человеку, если персонажами детской книги выступают звери и сказочные существа? Персонификация, антропоморфизм актуальны для басни, но почему же человек должен воспитываться болтающими жуками, белками, хомами и сусликами? Я вам отвечу, почему: без этого невозможен увод человека, его соблазн. Ситуации, разыгрываемые животными, чаще ирреальны. И человек, приобщенный к такой вот иллюзорности, с лихвой демонстрирует навыки, полученные в детстве: замыкается в норке, прыгает со скал, уходит странствовать…

В-третьих, я согласна рассматривать детскую литературу исключительно как синтетический вид искусства, в котором воспитательные роли слова и визуального образа уравновешены. Вот это то, чему более соответствует советская книга, нежели современная, богато иллюстрированная, с кричащими картинками. Такую книгу берешь в руки и понимаешь, что она нацелена на поклонение художнику. Ее яркие иллюстрации, ее богатая образность рассеивает детское внимание, подавляет мышление, отнимает разум. Они не оставляют места фантазии, п.ч. продуманы художником в мельчайших подробностях. Вы тратитесь на дорогие издания, дарите ребенку чудо, а в результате, годы спустя, получаете отторжение: дитя слушало ваши сказки и не рефлексировало, п.ч. отвлекалось на картинки. Оно отвыкло думать, мечтать.

Но и к советским иллюстрациям у меня немало претензий. После смерти И.В. Сталина резко поменялся дух детской книги: наряду с привычными реалистическими образами, появились образы недолюдей: если изображался человек преклонных лет, то чаще безобразно одетый, сгорбленный, смешной; если ребенок, то в состоянии крайнего возбуждения. Прижилась диспропорция в изображении человека, актуальная для шаржа, но неприемлемая для детской книги. Развлекательность, комичность вытеснили разумность детской книги. Я перебираю издания 1960-х, а больше 1970-ых, 1980-ых гг., и вижу не пап и мам, не бабушек и дедушек, а уродцев, вызывающих когда улыбку, когда отвращение. Родители, это образы вас, навязываемые вашим детям.

Все книжные иллюстрации, хорошие и плохие, можно разделить на несколько групп. Первая, и достаточно обширная, объединяет художников, работавших в старой манере. Слишком кукольные, слишком сладкие, оторванные от жизни образы человека, потерянного среди цветов, завитков, локонов, кружев... Вторую группу составляют рисунки, выполненные на западный манер: культ агрокультуры, но не русской, а фермерской, с уточками, гусками, коровками, кошечками, выполненными так же вульгарно. Отдельные работы располагают, но в целом они культивируют обширный пласт культуры, нам чуждой. Следующая группа, самая отвратительная – так называемая смехокультура, нацеленная на то, чтобы привлечь внимание ребенка бездумной улыбкой, а то и просто ржанием. Ближе к современности появляется культура эстетических снобов: те самые изысканные авторские работы, так плохо отвечающие требованием книжной иллюстрации. И, наконец, опуская пласт просто бездарных рисунков, мы имеем великое множество чудесных авторских работ, положенных в нашу серию.

Немаловажную роль в подаче иллюстрации и текста играет бумага. Воспитывая ребенка, мы, конечно, хотим видеть его аккуратным. М.б., мои ровесники и люди постарше вспомнят, в каком состоянии были их зачитанные до дыр книги? Именно зачитанные, а не порченные нарочно. Потрепанные корочки, загнутые и склеенные страницы, обведенные под копирку рисунки, п.ч. получая книгу, мы получали ее в собственность. А что скажешь об издании, стоимость которого составляет львиную долю семейного бюджета? Вместе с книгой ребенок получает и множество окриков: не помни, не порви, не заляпай… Такую книгу не хочется любить. А издатели, как нарочно, отяжеляют ее золотым тиснением, блестками…

Помню, иду раз с работы, медленно, рассматриваю витрины и иллюминацию предновогоднего Киева: повсюду опутанные проводами деревья, повсюду лампочки, мельтешение, блеск… И вдруг останавливаюсь, как вкопанная: кто-то осмелился отойти от модной традиции и установил прожектор прямо на земле, направив пучок света на роскошное зимнее дерево. Сразу вспыхнуло в памяти: точно так иллюминировали города в Союзе, деликатно, изысканно… Бумага тоже способна играть роль подсветки, если только она не слишком плотная и не слишком глянцевая, а такая, на какой в свое время киевские издатели отпечатали лучшую в мире «Золушку», с иллюстрациями Галины Ивановны Галинской. На такой бумаге книга в 400 страниц покажется незначительным томиком. А большинство современных книг не вмещают больше одной сказки.

Не могу сказать, что в составлении круга чтения по годам я прибегала к жестким правилам. Ключевым критерием было детское восприятие, мое и сестры. Так, скажем, к трем годам большинство произведений К.И. Чуковского мы знали наизусть. Кто-то скажет, что мы развивались с опережением сверстников, кто-то, напротив, отметит отставание. Но учитывая тот факт, что в нашей семье не принято культивировать книгу и растравливать амбиции по поводу детской «учености», я назову такое развитие здоровым. Например, сказку о Красной Шапочке мне читали года в два, а полюбилась она в шесть-семь лет, когда у меня появился прибалтийский театр на картоне «Красная Шапочка». Так же, в два, узнала о Золушке, но любовь пришла годы спустя, когда события сказки стали не просто набором фактов, поддающихся пересказу, а выстроились в стройную сюжетную линию. Появился отзыв на сказку.

Еще важный момент. Круг чтения должен развивать ребенка, подтягивать. Но если только подтягивать, можно добиться отвращения. Потому, наряду с желательным в данном возрасте чтением, мы помещаем произведения для детей младшего возраста. Я добиваюсь того, чтобы у детей было желание заглядывать в новую книгу, а не ограничиваться старой, любимой и во всем понятной.

К сожалению, мы растеряли советскую читательскую культуру. Во многих семьях чтение перестало быть любимым семейным занятием, а обратилось в мучительный, с трудом усваиваемый урок. Ребенку читают много, перескакивая с текста на текст, совершенно забывая о том, что сказка – любимая игрушка, с которой ребенок проживает жизнь. Ее не отбрасывают, прочитав раз или два. Ее проживают сотни и сотни раз.

По каким приметам узнаем, что ребенок усвоил сказку и ему можно предложить что-нибудь новенькое? Когда замечаете, что вводит в речь новую лексику. Когда проводит аналогии, обращаясь к знакомому сюжету. Когда, играя в куклы, способен на пересказ. Когда самостоятельно или с вашей помощью может ее разыграть. Это и есть рефлексия. Потому никто, кроме родителей, не может решить, в каком темпе знакомить ребенка с литературой. Кому-то нужно забыть о колобке до двух лет, а кому-то возвращаться к нему и в три года.

Мы хотим уйти от прижившейся у нас традиции раннего развития. Ребенка рано усаживают за уроки, но поступая в школу, он не знает больше, чем некогда знали мы. Кто-то запомнил буквы, кто-то выучился читать. Что изменилось? Изменилось отношение: большинство моих ровесников учились, играючи. Наблюдая украинских детей, я отмечаю, что с ними играют в игру, а на самом деле мучают. В два года мы с мамой складывали буквы и цифры из спичек и палочек за тарелкой каши. В удовольствие. Знание букв закрепило стихотворение Ю. Тувима «Азбука», а счета до пяти – стихотворение С. Михалкова «Котята». И никаких уроков, пока не пришло время учиться писать, складывать и вычитать, т.е. до полных шести лет. Никаких негативных эмоций, истерик.

С другой стороны, нежелание иных родителей видеть в сыне (дочери) человека приводит к одичанию. Позиция, дескать, до года он не человек, – пагубна. Вы спрашиваете, что с ним делать, когда он ничего не умеет? Так потому и не умеет, что не научили: брали на руки, кормили, меняли белье, укладывали спать и не разговаривали, не показывали, не требовали, не играли… Умилялись. Занимались своими делами. Отсюда сумасшедшая дистанция (выраженная годами) в способностях «одаренных» и «отстающих».

Чтение от года до двух.

В эту книгу лег большой пласт народной культуры: песенки, прибаутки, потешки, т.е. все то, что в старшем возрасте оставляем навсегда. Можно акцентировать и на литературных текстах, но я не знаю такое количество литературных текстов, которые не замахивались бы на интеллект. Все то, что нашим детям предлагают читать от 0 и до 102 (имею в виду книжную продукцию издательства «А-ба-ба-га-ла-ма-га»), на самом деле, не усваивается малышами. Один и тот же текст не может быть интересен в 2 и в 20: если он интересен в двадцать, то непонятен в два, а если интересен и в два, и в двадцать, то не лишне задуматься об интеллектуальном и психическом здоровье двадцатилетнего.

Главной задачей чтения до двух лет является запоминание и узнавание предметов окружающего мира, развитие речи. Повторюсь: к двум годам здоровый ребенок должен заговорить. Свободно. Вас утешают, дескать, это условность? Вас обманывают. Если дитя молчит, значит, он болен. Либо в семье сложились неблагоприятные условия для развития речи. Например, взрослые говорят чересчур быстро, не делают скидку на детское восприятие. Или мало разговаривают с ним, мотивируя тем, что он глуп, ничего не понимает. Глупые дети растут в семьях, где их считают глупыми. А у тех, кто придерживается противоположного мнения, растут умные дети.

Не стоит знакомить малыша со всем пластом народного творчества, адресованого детям. Важно не то, сколько вы дадите, а сколько он возьмет. Ему нужно запомнить слова, и по отдельности, и в речевых оборотах, связать слово с картинкой, дать объяснение картинке. Это много. И трудно. Я поместила в сборник только те песенки и стихи, которые запомнились вместе с картинкой, врезались в память в мельчайших подробностях. И отбросила то, что не оставило следа. Теперь, просматривая рисунки Ю. Васнецова, А. Якобсона, я вспоминаю, что какие-то из них были горячо любимы, а какие-то пугали, были неприятны по причине небрежности или непонимания описываемой ситуации. В некоторых иллюстрациях здоровый примитивизм приобрел нотки примитивизма нездорового.

К этому возрасту, от года до двух, относим чтение сказок. По каждой из них у меня было несколько изданий. На выбор именно этих повиляла не столько эстетическая составляющая, сколько любовь. Есть и другие, не менее художественные, но менее понятные. Рисунки, которые маленькому ребенку трудно охватить умом и взглядом. С этими книжками у меня, а спустя семь лет и у моей сестры, была большая дружба.


Чтение от двух до трех.

От двух до трех лет мы завязываем с народными сказками, народной культурой (дальше она будет встречаться фрагментарно) и переходим к изучению литературных сказок, в стихах и в прозе. В этом возрасте картинка еще доминирует над словом, единственное, мы совершаем скачок от столь необходимого детству примитивизма к реализму книжной иллюстрации. Качественно прорисованные лица, предметы быта, природа доставят вашему малышу массу удовольствия, привяжут к книге на часы. Мне, например, приедаются иллюстрации А.Ф. Пахомова, да и многих других художников, работающих в нарочито реалистической манере. На них приятно взглянуть, их приятно иметь под рукой. Приятно осознавать, что такие мастера были в нашей культуре, но любить их взрослому человеку с развитым художественным мышлением трудно. Если и вам трудно, как мне, вспомните, что не для вас рисовано. Для ребенка эти картинки – настоящее чудо! Он только начинает рисовать и потому первое, что бросается в глаза (ему в глаза): глядите, как живой!

Конечно, большинство ребятишек полюбят сказки В.Г. Сутеева, К.И. Чуковского, С.Я. Маршака. Но я хочу обратить ваше внимание на рассказы для детей. Не К.И. Чуковский и не С.Я. Маршак, а именно эти маленькие тексты готовят интеллект ребенка к восприятию серьезной литературы. К семи годам рассказ должен вытеснить сказку. Не совершенно, разумеется, но будет лучше, если дитя постепенно научится предпочитать сказочности реальную жизнь – с ее заботами, радостями, курьезами. Мы не форсируем, мы действуем поэтапно. Сначала уходим от народной сказки, потом от сказки, фигурантами которой выступают животные, а после и от литературной сказки.


Чтение от четырех до пяти.

Начиная с четырех лет мы вводим в круг чтения так называемые волшебные сказки, уводящие нас из грубого реализма (в том, что мы можем предложить, учитывая силенки маленького читателя, преобладает грубый реализм) в мир мечты. Развиваем два направления. Художественно-этетическое, раскрывающееся, помимо волшебства, в иллюстрациях Л. Ивановой и Г. Захарчук, Ф. Ярбусовой, а впоследствии в образности художественного слова. И другое, реалистическое, ориентированное больше на воспитание нравственности. Пока они не сольются в единое целое.


Чтение от пяти до шести.

В пять лет интеллект ребенка готов к восприятию искусства. Кто-то приходит в этот мир художником и рефлексирует на художественность в литературе много раньше. Особенно, в семьях, где сложились профессиональные династии литераторов, художников, музыкантов. Что ж, этих деток и нужно развивать раньше не в ущерб нравственности. Я говорю о пяти годах, п.ч. мой интеллект к восприятию искусства без особых усилий (без насилия) со стороны взрослых проснулся в пять.

В книгу для чтения от пяти до шести лет мы вынесли бессмертные иллюстрации А. Рейпольского, Г. Галинской, Н. Гольц, Г. Епишиной. По-своему интересны иллюстрации В. Лосина к рассказу В.Ю. Драгунского «Он живой и светится». М.б., ребенок и не обратит внимания, но где-то в подсознании отложится, что художественному образу не обязательно теряться в эстетизации. Его может отличать и простота подачи. Шестилетним читателям с той же целью показываем рисунки В. Лебедева к стихотворению С.Я. Маршака «Пудель».

Заметьте, в сборнике проза доминирует над стихами: до серьезной поэзии дитя еще не доросло, а из детской его пора выводить. Смело, не травмируя психику. Конечно, найдутся и такие ребята, вроде меня, кто любимыми книжками посчитает сборники поэзии А.С. Пушкина, Ф.И. Тютчева, А.А. Фета, С.А. Есенина, но, помнится, у себя в группе я была одна такая. Лучше дать рожденному поэту его книжицу, чем заполнять общественную пустыми для детского восприятия страницами. Потому кладем совсем чуть, исключительно для формирования зоны ближайшего развития.


Чтение от шести до семи.

Даже если к шести годам дитя преуспело в чтении, не спешите переводить его на самостоятельное чтение. Пусть читает по вашим следам: сначала вы читаете и комментируете, даете оценку событиям и поступкам, многократно перечитываете тех

авторов, чьи произведения считаете наиболее

удобными для вашего ребенка, а потом он перечитывает читанное вами. Другими словами, влюбите ребенка в книгу, не требуйте самостоятельности. Самостоятельно он усвоит только факты, придавая им собственную, нередко уродливую, интерпретацию. Переход к самостоятельному чтению должен совершиться при абсолютном, внешне ненавязчивом контроле с вашей стороны.

В книгу для чтения от шести до семи лет мы поместили много юмористических рассказов Н. Носова, М. Зощенко. Мы пока не делим литературу строго на нравственную, развлекательную и познавательную. Этот шаг совершим после, в семь лет. А пока ребенок должен поверить и убедиться, что его могут занимать не только сказки.


Чтение в школе.

Поступление в школу упрощает многие изменения в жизни ребенка. Он понимает, что взрослеет, и требования к нему меняются. Вот момент, когда стоит провести границу между литературой развлекательной и нравственной. Конечно, грань эта во многом условна. Скажем, предлагаемые нами рассказы В.Ю. Драгунского вдумчивым первоклассником могут быть восприняты как серьезная литература, порой вызывающая улыбку. Но для третьеклассника это развлекательная литература.

Зачем такой акцент? А за тем, что вместе с относительной самостоятельностью школьник, сверх того, получает право выбора, что и когда читать. В библиотеке: мне что-нибудь веселенькое. И в книжном магазине: веселенькое! Мы должны подвести нашего питомца к мысли: не стыдно любить «веселенькое» – стыдно любить только «веселенькое». Такой своего рода тест: «Я в сотый раз перечитываю юмористические рассказы, игнорируя прочее. Уж не тупею ли я?»

В виду того, что многие родители заняты на работе или с младшими детьми, и не могут продолжать комментированное чтение со старшими (хотя это желательно), мы снабдили тексты небольшими комментариями, постраничными сносками, проставили ударения в словах, нуждающихся в запоминании.

Круг чтения в первом, втором и третьем классах составляют преимущественно небольшие рассказы о жизни сверстников. Я вижу проблему в составлении учебных программ нашими методистами. Она продиктована желанием определять серьезность и полезность литературы величиной имени: А.П. Чехов и М. Горький – хорошо, а, скажем, В.Ю. Драгунского, Г.А. Скребицкого или В.В. Чаплину можно опустить. Потому что стыдно не знать А.П. Чехова или М. Горького, но кто тебя осудит, если ты не читал В. Чаплину? У нас сложился культ великой русской литературы и отдельных имен в великой русской литературе.

В классе пятом сыну задали поэму «Руслан и Людмила», кусками. Я пожала плечами: задали, так читай, но целиком, а то неудобно перед Александром Сергеевичем. Возвращаюсь с работы – сын пылает: «Мама! Ты меня извини, но мне стыдно читать такое, там постельные сцены…» Правда, предлагая фрагмент, нас отсылают к полному тексту, иначе зачем читать? А не автором ли поэмы в «Посвящении» сказано:

Для вас, души моей царицы,
Красавицы, для вас одних
Времен минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шепот старины болтливой,
Рукою верной я писал;
Примите ж вы мой труд игривый!
Ничьих не требуя похвал,
Счастлив уж я надеждой сладкой,
Что дева с трепетом любви
Посмотрит, может быть украдкой,
На песни грешные мои.

Я глубоко сомневаюсь, что Н.В. Гоголь писал «Ревизора» восьмиклассникам, подросткам тринадцати-четырнадцати лет. Я вообще сомневаюсь в разумности изучения пьес какого бы то ни было автора, поскольку они предназначены для профессионального прочтения режиссером и актерами. Покажите ученику пьесу, организуйте комментированный просмотр наиболее удачной постановки, но не мучайте текстами, не отбивайте желание учиться! Если бы наши дети не страдали над текстами, не было бы и заманчивых предложений: «Ф.М. Достоевкий. Бедные люди. Краткое содержание романа. Читается за 9 минут. Оригинал – 4 ч.»

– Мама, меня тошнит от Вальтера Скотта!
– Ничем не могу помочь. Меня тоже тошнит, потому в свое время, получив из рук библиотекаря «Айвенго», поспешила вернуть. Но тебе писать сочинение.
Хитрый ребенок угрожающе:
– И там тамплиеры!

То же самое думала, читая «Войну и мир», лихо пропуская военную тематику: говорили, полезный роман, а выглядит как практическое руководство по масонству. И уж конечно не старшеклассникам адресовала «Попытку ревности», случайно обнаруженную мной в одной из школьных хрестоматий по русской литературе!

Педагогов можно понять: а когда еще читать, если не в школе? Да, у детей бывает несварение мысли, но так они хотя бы знакомятся с классиками! Не хочу никого огорчить, но как учитель и мать свидетельствую: не знакомятся, проходят мимо. И тем дальше ходят, чем больше раздуваете программу. Конечно, есть и такие, кто читает от корки до корки. Но как в мое время, даже отличники, пересказывали друг другу куски и старались ограничиться критикой, так и сегодня: «Обломов» за 10 минут, «Слепой музыкант» за 7 минут…

Так не учат, так калечат.


Голос из прошлого:

«Задуматься над преподаванием литературы в средней школе. Младшим дают «Утопленника» и удивляются, когда пугаются. Старшим – Письмо Татьяны и удивляются, когда влюбляются (стреляются). Дают в руки бомбу и удивляются, когда взрывается. И – чтобы кончить о школе: Если те стихи о Байроне вам нравятся – отпустите детей (то есть ваше «нравится» оплатите), либо признайте, что «нравится» не есть мера вещей и стихов, есть не мера вещей и стихов, а только вашей (как и авторской) низости, наша общая слабость перед стихией, за которую мы в какой-то час и еще здесь на земле – ответим. Либо отпустите детей. Либо вырвите из книги стихи». (М. Цветаева.)

Я не отпускаю. Я рву стихи.


В шестом классе, реагируя на программное:

– Мать, читал Л. Воронину «Таємне Товариство боягузів, або засіб від переляку № 9» и плевался! Масоны!
– Конкретнее, в чем выражено?
– Даже затрудняюсь ответить, во всем! Тебе нужно это почитать!

Подумаем, кем были наши русские классики? За редким исключением, революционеры, либералы, а то еще и диссиденты. Воспитывать на либеральной почве, а потом удивляться «майданам» и «болотным»? И наказывать? За что? За детское послушание?

Отбирая материал для чтения школьникам, мы старались, чтобы его объем не превышал реальные возможности комментированного чтения на уроке. Лучше обратиться к небольшому рассказу, чем озадачить ученика романом, отпуская в свободное плаванье.

С другой стороны, внимательные родители не могут не замечать, как сильно иной раз разнится содержание учебной книги с любимыми, читаемыми и многократно перечитываемыми книгами взрослеющих детей. Опустим перегибы, когда безответственные родители оплачивают бескультурную дрянь книжных супермаркетов. Поговорим о другом. Что мы даем ученику? Мы даем ему литературное произведение, характеризующее иную эпоху и, нередко, иной, ни в чем не схожий на современность, характер взаимоотношений. Другой вопрос: зачем? Чтобы формировать представление о том, что внеисторично – вечно. Углублять исторические познания. Формировать литературный вкус и практический навык литературных упражнений. А, следовательно, обучать работе с книгой: знакомить с архаизмами, возможностью их употребления; выделять историзмы и объяснять их значение; работать с авторской лексикой и пунктуацией; замечать анахронизмы и т.д. Но вместо этого ученик получает соответствующий (по мнению авторов школьных программ) возрасту литературный труд, и привыкает рассуждать примерно так: «Дубровский» – это что-то детское, второсортное, что нужно оставить, закрывая двери среднего учебного заведения… (А в глаза Александру Сергеевичу: да Вы, батенька, детский писатель…?)

Но позвольте: пусть Александр Сергеевич обращается к жанру разбойничьего романа, что по мнению склонной к снобизму петербуржской публики mauvais ton (хотя к народным балладам о Робин Гуде, ежели те печатаны в оригинале, та же публика может питать необъяснимую слабость), решитесь ли вы утверждать, что «Дубровский» задумывался ради заработка? У меня другое мнение об Александре Сергеевиче – как о глубоком, думающем и совестливом человеке. Не во всем оправдываемом, но во всем любимом. И как читатель я хочу докопаться: что в романе (повести) составляет авторскую позицию, а что написано ради антуража...

Давая детям недетские книги, оставляя без водительства, без взрослого внимания, мы расслабляем их мышление. Потому для школы читаются одни книги, а дома перечитываются другие, над которыми не надо думать, которые думают за них. И получаем Маугли, не отягощенных вопросами, но твердо знающих потребные ответы.

Предполагаемый вопрос: «Как же отнимем от юноши – русского юноши – «Войну и мир»? Как не обратим внимание девушки на пример Наташи Ростовой?»

А Вы обстоятельства последних дней жизни и смерти Льва Николаевича помните? Желаете, чтобы и дите разделило судьбу писателя? Или его домочадцев? Восторженных поклонников? Если нет, зачем спускаете книгу, которую невозможно изучить на уроке? Невозможно понять, не имея жизненного опыта и хоть сколько-нибудь полноценного образования. Глупо надеяться на счастье, ступив на дорогу, ведущую в ад. А Лев Николаевич сам жил в аду и о близких своих заботы не имел. И подурневшая Наташа Ростова, отданная в жертву материнству, яркий тому пример. Чем так растворяться в детях, лучше вовсе не иметь детей! Вредно и матери, и ребенку. Будете насильно лепить Наташу Ростову – получите Анну Каренину. Судьбу Софьи Андреевны Толстой получите.

О.В. Ильюшина

"Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед..."

В Париже.
Стихи – М.И. Цветаева.
Музыка – Т.М. Гвердцители.
Исполняет – Т.М. Гвердцители.