Белые лебеди

Алексей Николаевич Толстой
(1883 – 1945)


Материалы к публикации

А. Богомолец, А. Толстой, В. Комаров, Н. Бурденко. 1944 г.


Отрывок из кинофильма «Дом, который построил Свифт» (СССР, 1982 г.)

Тайна золотого ключика

Вы задумывались, зачем Алексей Толстой пишет сказку? Нельзя сказать, чтобы сказки не представляли интерес для литературного творчества Алексея Николаевича, но подавляющее их большинство остались в 1909 – 1911 гг. А тогда, в 1934-ом, он откладывает «Хождение по мукам» ради такой, казалось бы, мелочной, и главное, неблагодарной работы, как детская книжка. Почему неблагодарной? Потому что даровитым писателям редко удаются детские темы. Над ними не отдыхают – мучаются, п.ч. у мужчин, как правило, отсутствует опыт работы с детьми. «Детство Никиты» – великодушная и невостребованная повесть. Детям – тяжела, взрослым – неинтересна.

Оглядываюсь на себя: будь я на месте Толстого, то, сражаясь с недугом (а Алексей Николаевич только-только перенес инфаркт миокарда), выберу что-нибудь наверняка успешное. Если здоровье не позволяет трудиться над романом, возьмусь за повесть, за очерки, за архив, за редакторскую правку уже написанного. А вернее всего возьму отпуск – выспаться, набраться впечатлений, наблюдать людей, разжиться свежими зарисовками…

Быть может, такое рвение объясняет желание радовать младшего сына? Дмитрий родился в 1923-ем, следовательно, когда Алексей Николаевич приступил к работе, ему было одиннадцать. «Золотой ключик…» – не та книжка, какую адресуют одиннадцатилетним мальчикам из литературных семей. Ее чтение в узком семейном кругу может позабавить, не более. Так в чем же дело?

В предисловии к «Золотому ключику…» Толстой пишет:

«Когда я был маленький, – очень, очень давно, – я читал одну книжку: она называлась «Пиноккио, или похождение деревянной куклы» (деревянная кукла по-итальянски – буратино).

Я часто рассказывал моим товарищам, девочкам и мальчикам, занимательные приключения Буратино. Но так как книжка потерялась, то я рассказывал каждый раз по-разному, выдумывал такие похождения, каких в книге совсем не было.

Теперь, через много-много лет, я припомнил моего старого друга Буратино и надумал рассказать вам, девочки и мальчики, необычайную историю про этого деревянного человечка».

Может показаться, что писатель восстанавливает в памяти некогда любимое и утерянное произведение ради того, чтобы оно по-прежнему радовало читателя. Тысячи повестей и рассказов утеряны только потому, что диссонировали с советской действительностью. Но разве такова судьба сказки Карло Коллоди? Нет, это не забытое произведение. Будучи в эмиграции, Алексей Николаевич редактирует перевод, и теперь, в 1934-ом, имеет в своем распоряжении оригинальный текст и два литературных перевода на русский.

Еще предположение: любовь к сказке Коллоди не ослабевает с годами, и Толстой решает адаптировать ее для советского читателя. У меня тоже есть такие книжки: «Стальное колечко» К. Паустовского, «Чук и Гек» А. Гайдара, «Девочка из города» Л. Воронковой, «Елка в Сокольниках» А. Кононова, «Повести и рассказы о Ленине» З. Воскресенской. Эти книги ставлю в один ряд с другой любимой и зачитанной до рваных страниц книжкой – романом «Петр Первый» А. Толстого. Но чтобы автор моей любимой книги любил «Пиноккио…», с ее пошлыми диалогами и агрессивной моралью – немыслимо. Один из крупнейших представителей реализма прикипел к паршивой сентиментальной книжонке?

Конечно, мы не изживем всех предположений, но согласитесь: задуманный писателем труд обычно вписывается в логику жизненных обстоятельств, авторских мыслей и поступков; а деревянный человечек, родившийся сразу после «Петра Первого», в перерыве между работой над «Хождением по мукам» – исключение из правила.

Возможно ответ на загадку найдем в самом произведении?

Сказка Коллоди излагает душещипательную историю неблагодарного мальчишки, оставляющего отчий дом ради веселой жизни. Это очевидная аллюзия на творение человека и последовавшее за ним грехопадение. Пиноккио подвергается многим испытаниям, чтобы в конце концов вернуться к отцу блудным сыном, исправить свое поведение и стать настоящим человеком. А у Толстого?

История как будто повторяется: Карло мастерит куклу, кукла сбегает, а после возвращается. Более того, Алексей Николаевич привязывает сюжет к шести дням, чем подчеркивает акт творения. Разница в том, что Буратино не меняется в характере: он как был добрым, веселым, озорным, в отличие от злобного Пиноккио, таким и остается. Стало быть, это история другого созидания.

Давайте подумаем о кульминации. В сказке Коллоди кульминация – содержание Пиноккио в цирке в качестве дрессированного осла. Его кормят сеном, бьют кнутом, а потом продают. Новый хозяин намерен содрать с Пиноккио шкуру на барабан. Другими словами, падение влечет за собой расплату. Кульминация у Толстого – обретение Золотого Ключика. Это вокруг него выстроен сюжет сказки. Следовательно, сказки имеют разные темы и разные цели.

В рукописи «Золотого ключика…» А.Н. Толстой поставил подзаголовок: «роман для детей и взрослых». Что может заинтересовать взрослого человека в похождениях деревянного человечка? И почему роман? «Золотой ключик…» – не крупное эпическое произведение. К романским языкам не имеет никакого отношения; на первый взгляд, доступное, иначе можно предполагать антагонизм романских и латинского языков. Но слово «роман» имеет и другое значение: любовные отношения. Он любит ее, она любит его. А где в истории Буратино любовные страсти?

Надо признаться, обе сказки имеют связь с комедией дель-арте. В «Приключениях Пиноккио» присутствуют ее традиционные персонажи Арлекин и Пульчинелла, но только у Толстого марионетки становятся главными действующими лицами.

Она – Мальвина, любимая кукла Карабаса Барабаса. Послушная, наивная, подчеркнуто правильная. Он? Буратино! Она мечтает его перевоспитать – он думает от нее удрать. Она ему: о падении розы на лапу Азора. Он ей: вот так влип!

А рядом с ней? Верный пес Артемон. Пудель – благородный, носатый и чернявый.

Если Артемон – тот, кого посвятили служить Артемиде, то Артемида, богиня охоты – другое лицо Мальвины, скрываемое за кукольной маской.

И пока Мальвина охотится за Буратино, о ней проливает слезы Пьеро. Поэт, которому в театре Карабаса Барабаса достается роль мальчика для битья.

Пройдемся по героям. Кто у нас имеется?

Папа Карло, вместо папы Джеппетто.

Деревянный мальчик Буратино с невыносимо длинным носом. Его нос не отрастает за вранье, как у Пиноккио; он, скорее, выражение его любопытства.

Положительный Манджафоко превращается в злющего Карабаса Барабаса, мечтающего приобщиться к тайне и заполучить золотой ключик. Имя Карабас отсылает нас к маркизу Карабасу и не обнаруживает никакой связи с сюжетной линией сказки. Зато Барабас – это неупотребляемая, подчеркнуто арамейская форма имени Варрава: бар абба – сын отца.

Лиса и Кот – старые знакомые, только у Коллоди лис – мужского пола. Базилио – обыкновенный кот Васька. А для хитрой лисицы Толстой подбирает громкое и популярное в некоторых кругах имя Алиса.

Черепаха Тортила – новый персонаж с довольно любопытными характеристиками. Она живет в Стране Дураков, сердится на людей, и, как ни странно, признает в деревянной кукле человека. Она одна знает Великую Тайну. А еще о ней сказано: выжила из ума.

Мальвина – не сказочная фея, как у Коллоди, а самая обыкновенная кукла с широкими педагогическими воззрениями. Ее характеристика: девчонка с железным характером. Необыкновенно то, что ей служат. Звери, птицы и насекомые снабжают ее всем необходимым, в то время как сама Мальвина всецело посвящает себя Буратино. Эта деталь роднит ее образ с Тортилой: одинокая, царственная, в окружении заботливых друзей.

Змея (отрицательный герой) Карло Коллоди исчезает; вместо нее появляются ужи (положительные герои). Они погибают геройской смертью в борьбе с полицейскими собаками. Заметим, что ужей принесли жабы, т.е. их появление нужно расценивать как помощь Тортилы. Сама же Тортила так походила на змею, что бедный Буратино по началу даже испугался.

Другими словами, в новой сказке все становится с ног на голову (или наоборот), добро и зло меняются местами: добрый директор театра уступает место злому Барабасу, а злая Змея преображается в добрую Тортилу. Следует также отметить противопоставление беспомощности Мальвины, Артемона и Пьеро едва ли не всемогуществу Буратино. Он и храбрый, и решительный, и изобретательный! Одна беда – неуч, что так огорчает Мальвину!

Дель-арте – комедия масок – тем и привлекательна, что с ее помощью можно разыграть любую историю, оставаясь неузнанными. Алексей Николаевич заимствует некоторые черты характеров у своих современников, чем вызывает приятный ажиотаж в театральных кругах. Например, в старом шарманщике папе Карло, в хижине которого находится дверь в настоящий театр, угадывают К. Станиславского. Буратино – М. Горький. Итальянская сосна, на которую в минуту опасности взобрался Буратино и откуда завыл во всю глотку, – остров Капри, куда писатель эмигрировал после революции. Доктор кукольных наук Барабас – режиссер В. Мейерхольд. А плетка-семихвостка – маузер, с которым тот не расставался после революции и который, бывало, клал перед собой во время репетиций. Дуремар – помощник Мейерхольда по театру и журналу «Любовь к трем апельсинам» В. Соловьев, а несчастный поэт Пьеро – А. Блок и т.д.

Публика счастлива получить богатую пищу для сплетен. Но так ли мелочен А. Толстой, чтобы указывать творческой интеллигенции, кто есть кто в театре? Оставить «Хождение по мукам» ради шпилек? Оздоравливаться злой сатирой? Хорош бы он был, если бы позволил себе так распуститься!

Обратимся к некоторым страницам биографии писателя.

В 1918 г. А.Н. Толстой эмигрирует в Париж. А в 1921 г. перебирается в Берлин. Здесь он входит в творческую группу «Накануне» и здесь же встречается с М.И. Цветаевой. Цветаева живет в Берлине с мая по август 1922 г., а спустя год, летом 1923-его, Алексей Николаевич возвращается в СССР.


«Я уезжаю с семьей на родину, навсегда. Если здесь, за границей, есть люди, которым я близок, ‒ мои слова ‒ к вам. Я еду на радость? О нет: России предстоят не легкие времена», ‒ писал в то время Толстой.

Вспоминал Корней Чуковский: «И вот, наконец, летом 1923 года он приехал из-за рубежа в Петербург. Приехал какой-то растерянный, настороженный, тихий и, как мне показалось, больной. Походка его, обычно такая ленивая, спокойная, барственная, стала торопливой и нервной. […] Вообще никогда я не видел Толстого таким самоуглубленным, молчаливым, серьезным. Словно он там, в эмиграции, разучился шутить и смеяться».


Что спровоцировало удар такой мощи? Да, в эмиграции все перегрызлись, Толстого исключили из Союза русских писателей в Париже – и что это меняет? Разве в дореволюционной России было как-то иначе? Разве Октябрьский переворот не послужил ударом куда более сильным, чем раскол творческой интеллигенции? Разве Толстому отрезали пути в берлинские издания? Но еще в 1920-ом он пишет классическое по всем меркам русской критики «Детство Никиты», а в 1923-ем – ни на что не похожую «Аэлиту».

Что же Цветаева?

Цветаева может высказать в лицо все, что думает по поводу и без повода, но она почему-то выбирает форму открытого письма, чтобы реагировать на разразившийся в газете скандал. Зачем бить публично? Еще охотница самоутвердиться за счет чужих промахов?

Но в этом письме угадываются и авторство выжившей из ума Тортилы, и железная воля назойливой девочки с голубыми волосами.


Открытое письмо А. Н. Толстому
3-е июня 1922 г.

Алексей Николаевич!

Передо мной в № 6 приложения к газете «Накануне» письмо к Вам Чуковского. Если бы Вы не редактировали этой газеты, я бы приняла свершившееся за дурную услугу кого-либо из Ваших друзей. Но Вы редактор, и предположение падает. Остаются две возможности: или письмо оглашено Вами по просьбе самого Чуковского, или же Вы это сделали по своей воле и без его ведома.

«В 1919 г. я основал «Дом Искусств»; устроил студию (вместе с Николаем Гумилевым), устроил публичные лекции, привлек Горького, Блока, Сологуба, Ахматову, А. Бенуа, Добужинского, устроил общежитие на 56 человек, библиотеку и т. д. И вижу теперь, что создал клоаку. Все сплетничают, ненавидят друг друга, интригуют, бездельничают, – эмигранты, эмигранты!

Дармоедствовать какому-нибудь Волынскому или Чудовскому очень легко: они получают пайки, заседают, ничего не пишут, и поругивают Советскую власть…» – «…Нет, Толстой, Вы должны вернуться сюда гордо, с ясной душой. Вся эта мразь недостойна того, чтобы Вы перед ней извинялись или чувствовали себя виноватым».

Если Вы оглашаете эти строки по дружбе к Чуковскому (просьбе его) – то поступок Чуковского ясен: не может же он не знать, что «Накануне» продается на всех углах Москвы и Петербурга! – Менее ясны Вы, выворачивающий такую помойную яму. Так служить – подводить.

Обратимся к второму случаю: Вы оглашаете письмо вне давления. Но у всякого поступка есть цель. Не вредить же тем, четыре года сряду таскающим на своей спине отнюдь не аллегорические тяжести, вроде совести, неудовлетворенной гражданственности и пр., а просто: сначала мороженую картошку, потом не мороженую, сначала черную муку, потом серую…

Перечитываю – и:

«Спасибо Вам за дивный подарок – «Любовь книга золотая». – Вы должно быть сами не понимаете, какая это полновесная, породистая, бессмертно-поэтическая вещь. Только Вы один умеете так писать, что и смешно и поэтично. А полновесная вещь – вот как дети бывают удачно-рожденные: поднимешь его, а он – ой, ой какой тяжелый, три года (?), а такой мясовитый. И глупы все – поэтически, нежно-глупы, восхитительно-глупы. Воображаю, какой успех имеет она на сцене. Пришлите мне рецензии, я переведу их и дам в «Литературные записки» (журнал Дома Литераторов) – пускай и Россия знает о Ваших успехах».

Но желая поделиться радостью с Вашими Западными друзьями, Вы могли бы ограничиться этим отрывком. Или Вы на самом деле трехлетний ребенок, не подозревающий ни о существовании в России Г.П.У. (вчерашнее Ч.К.), ни о зависимости всех советских граждан от этого Г.П.У., ни о закрытии «Летописи Дома Литераторов», ни о многом, многом другом…

Допустите, что одному из названных лиц после 4 ½ лет «ничего-не-деланья» (от него, кстати, умер и Блок) захочется на волю, – какую роль в его отъезде сыграет Ваше накануновское письмо? Новая Экономическая Политика, которая очевидно является для Вас обетованною землею, меньше всего занята вопросами этики: справедливости к врагу, пощады к врагу, благородства к врагу.

Алексей Николаевич, есть над личными дружбами, частными письмами, литературными тщеславиями – круговая порука ремесла, круговая порука человечности. За 5 минут до моего отъезда из России (11-го мая сего года) ко мне подходит человек: коммунист, шапочно-знакомый, знавший меня только по стихам. – «С вами в вагоне едет чекист. Не говорите лишнего».

Жму руку ему и не жму руки Вам.

Марина Цветаева

Берлин, 3-го июня 1922 г.


Это письмо означает публичный разрыв отношений. Пока разберутся, что к чему, будет поздно. Главное: на долгие годы имена Цветаевой и Толстого будут связывать принародный скандал, унижение и позор Алексея Николаевича.

Что это было? – Охранная грамота.

Теперь самое время сбросить маски.

«Золотой ключик, или Приключения Буратино» – сатирический роман автобиографического содержания. Ветреный и беспечный Буратино не приживается в нищем доме папы Карло, где его заставляют проливать слезы над луком. Буратино – сам Алексей Николаевич, а дом папы Карло – большевистская Россия, воспитанница марксистской философии. Это от нее он бежит на поиски счастливой жизни. Это ее мечтает накормить, обуть и одеть в тысячу новых курток!

Судьба сводит Толстого и Цветаеву трижды.

С 1912 г. Толстой живет в Москве и, конечно же, видится с Цветаевой. Более того, они соседи! В романе первая встреча состоялась в театре Барабаса, куда Буратино приводит длинный любопытный нос. Театр – это не просто ложа; это умело срежиссированная постановка анархически настроенных кукол, которых дергают за нити самолюбия. И в этом московском театре Цветаевой отведена роль пустоголовой лупоглазой девчонки. Ничто не выдает в Марине-Мальвине самостоятельности решений.

Дорогой в театр начинается дорога в Страну Дураков. Ступив на узкую масонскую тропку, Толстой довольно скоро почувствовал подвох. Как мираж, возникает перед ним кукольный домик Марины, – и ни где-нибудь, а далеко от театра, – но та ему не открывает. Другими словами, Цветаева проспала своего рыцаря. И рыцарь со смехом напоминает: зараза, ты где была, когда я колотил в твои двери?!

Вторая встреча состоялась в Берлине. Сказано, что Буратино был подвешен разбойниками за ногу, а Мальвина вынула его из петли и вернула к жизни. Повешенный за ногу, как и пять золотых, атрибуты масонской символики. Подобно Одину, человек приносит жертву, чтобы приобщиться нового знания. Алексей Николаевич не без ехидства замечает: она чистила меня касторкой, т.е. слабительным! Так или иначе, а Буратино воскрес учеником. Но то ли ученик был бездарен, то ли учитель слишком строг, а ничего путного из этого ученья не вышло. Одно мученье! Ученик был наказан и вскоре бежал на Поле Чудес сеять таланты.

Третья встреча была заочной и состоялась в Советской России. Когда? Сразу после того, как Буратино обокрали и сбросили в грязный пруд, где он плавает, как дерьмо в проруби. По возвращении домой, Толстого ругают все, кому ни лень – а попросту отказывают состоявшемуся писателю в литературном таланте. Надо признаться, бесхитростный Толстой умудряется вляпаться во все дерьмо сразу, что в наши дни позволяет игрокам на костях – дерьмоедам – выстраивать нелепые обвинения в продажности графа, да еще сшибать на этом звонкую монету. Но то, что именно тогда Тортила показала ему змеиную голову и вручила заветный ключик, может означать только одно: кто-то из членов «Белого братства» взял Толстого под свое лебединое крыло и хорошенько встряхнул. Кто? В 1924-ом в Москву – читать стихи на Никитинских субботниках и в Кремле – прибывает старинный дружок писателя Максимилиан Волошин.

Отвлечемся ненадолго и поговорим о последних днях жизни писателя.

В годы войны авторитет Алексея Николаевича стремительно растет. Он получает две сталинские премии, много публикуется. И тогда же, в июне 1944-ого, у него диагностируют злокачественную опухоль легкого. 23 февраля 1945 года Алексея Николаевича не стало.

Взгляните на снимок, он сделан в 1944-ом. На нем запечатлены (слева направо): академик А. Богомолец, писатель А. Толстой, академик В. Комаров и академик Н. Бурденко.

Как видим, ничто не выдает болезни писателя.

Что ж, обратимся к симптоматике рака легких. Уже на ранней стадии у больного наблюдается снижение аппетита, резкое снижение массы тела, утомляемость и, спустя время, болевой синдром. На более запущенных стадиях «подключается» кашель с кровью. Саркома? Саркома легкого сопровождается полным отсутствием аппетита, синюшностью пальцев и губ, слабостью, высокой утомляемостью, постоянной сонливостью, сухим кашлем и сильными болями в груди. Пациентов изнуряют длительно текущие пневмонии, от которых не спасают никакие лекарства.

Из воспоминаний К. Чуковского:

«Человек, который, как чудилось мне, не выносил тяжелых впечатлений и малодушно отгонял от себя всякие безрадостные мысли о неприятностях, болезнях и смертях, когда смерть вплотную подступила к нему, встретил ее без жалоб и стонов, мужественно скрывая свою боль от других.

Вообще перед смертью он как-то возвысился сердцем и весь просветлел, и талант его раскрылся во всей своей мощи. Оттого-то третья книга его «Петра» (незаконченная) сильнее и значительнее двух предыдущих.
Его воображение дошло до ясновидения. Это поразило меня еще за год до того, как он окончательно свалился в постель. Я был у него, на его московской квартире, и он, не зажигая огней, импровизировал диалог между царицей Елизаветой Петровной и кем-то из ее приближенных – такой страстный, такой психологически тонкий, с таким глубоким проникновением в историю, что мне стало ясно: как художник, как ведатель души человеческой, как воскреситель умерших эпох, он поднялся на новую ступень. Это ощущал и он сам и, счастливый этим ощущением своего духовного взлета, строил грандиозные планы, куда входили и роман из эпохи послепетровской России, и эпопея Отечественной войны, и еще одна драма из эпохи Ивана IV.

– Мне часто снятся целые сцены то из одной, то из другой моей будущей вещи, – говорил он, радостно смеясь, – бери перо и записывай! Прежде этого со мной никогда не случалось.
И вот вместо творческих радостей – удушье, тошнота, изнеможение, боль. Но он остался верен себе: за несколько недель до кончины, празднуя день рождения, устроил для друзей веселый пир, где много озорничал и куролесил по-прежнему, так что никому из его близких и в голову прийти не могло, что всего лишь за час до этого беспечного пиршества у него неудержимым потоком хлынула горлом кровь».

Корней Иванович не воспитан: «встретил без жалоб и стонов», «мужественно скрывая свою боль», «неудержимым потоком хлынула горлом

кровь». Если кровь хлещет неудержимым потоком, больной валится с ног вследствие острой кровопотери. Боль скрывают тогда, когда она терпима; говорят о ее сокрытии люди малодушные, не наученные терпеть. Нетерпимую боль не удается скрыть никому; да и не нужно. А теперь подумаем: если человек не задыхается, не заходится кашлем, не обессилен, не сцепляет зубы от боли, а ест и пьет, озорничает и куролесит – значит, при всем сходстве симптомов, умирает от чего-то другого.

Со слов внука, Ивана Толстого: от саркомы.

От саркомы? Почему кремировали тело, да еще так поспешно, на второй день? Почему так скупо описаны последние месяцы жизни советского писателя первой величины? Каким образом из архива литературного секретаря Толстого – Ю.А. Крестинского – исчезли многие письма М.А. Волошина, адресованные писателю?

Из воспоминаний Анастасии Потоцкой-Михоэлс:

«В 1944 году мы должны были вместе встречать Новый год в ЦДРИ. Однако в самый последний момент встречу в ЦДРИ отменили. Соломон Михайлович позвонил об этом Алексею Николаевичу, который, не задумываясь, сказал по этому поводу, что раз так, то все решается очень просто. Мы должны приехать к ним на дачу и встретить Новый год совсем особенно, то есть вчетвером, "у очага". Несколько раз Алексей Николаевич повторил это выражение и говорил: "И даже очень хорошо! Сейчас столько людей должно вспомнить о том, какое счастье, если к концу этой чертовой войны очаг остался и можно около него посидеть!" […]

Мы просидели всю ночь за столом веселые, но трезвые, увлеченные разговорами, несколько раз хозяева вставали из-за стола, чтобы поднять телефонную трубку и принять поздравления […].

Мне привелось быть на консилиуме врачей в Кремлевской поликлинике, на консилиуме, где присутствовала и Людмила Ильинична, и лечившие Толстого врачи, и сам Алексей Николаевич. Знал ли Алексей Николаевич о приговоре себе? Никто никогда не сможет об этом сказать с уверенностью. Но одно не может уйти из памяти, так же, как не уйдет из памяти вопрос, почему Михоэлс перед отъездом в Минск побывал у всех друзей и позвонил Капице. Совершенно так же остается без ответа, почему Алексей Николаевич, уходя с консилиума, открывая дверь, сказал:
– Спасибо! А вот Михоэлс привез жене из Америки раковых мышей.
И с этим ушел».

Правда, почему? Если рассматривать мышей как разносчиков заразы, то образ раковых мышей – не иначе, как указание на истинную причину «болезни». С июля по октябрь 1943-его года Михоэлс посетил США, Канаду и Великобританию с пропагандой организации финансовой поддержки военных действий СССР. Действуя от имени Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), этот неформальный лидер советского еврейства встречался только с полезными людьми. К тому же, 1943-ему, относятся первые симптомы болезни Толстого. Но все почему-то предпочитают списать ухудшение здоровья на нервное потрясение, поскольку Алексей Николаевич работает в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов.

Что мог сболтнуть Михоэлс в непринужденной беседе, после чего последовала незамедлительная реакция сионистов? У Соломона Михайловича, играющего и пишущего на идиш, нет никаких языковых барьеров. Может, вспомнил волошинские встречи Толстого? Или о том, как в 1935-ом в Париже, забыв старые обиды, Алексей Николаевич уговаривал Цветаеву вернуться в СССР?

Я часто задумываюсь, что связывало таких, казалось бы, разных людей, как Толстой и Михоэлс? Конечно, дружба, но какая-то слишком поверхностная, бесперспективная... Мне довелось застать в живых другого участника ЕАК, Г.И. Полянкера, побывать на его вечере. И потом, когда он умер в 1997-ом, я плакала, п.ч. было чувство потери чего-то глубоко человечного, настоящего, чего так мало осталось в людях...

Михоэлса осудил на смерть Сталин, Полянкеру повезло чуть больше – он отсидел и был реабилитирован в 1955-ом. Но так ли невиновны эти люди? Разве проявляя заботу исключительно о своем народе, они не вступили в сговор с американскими спецслужбами? Нет? Тогда как объяснить тот факт, что сразу после поездки в США, Михоэлс и Фефер направляют Сталину письмо с предложением создать в Крыму Еврейскую советскую социалистическую республику? При других обстоятельствах такие волеизъявления заслуживают порки: дескать вы, советский народ, ценой своей жизни освобождаете для нас Крым; и пока дети, жены и матери оплакивают погибших в Крымской наступательной операции, мы заселяемся туда при финансовой поддержке американских спонсоров… Но Крым – стратегически важная союзная территория оборонного значения; не знать этого, не понимать, когда об этом ежедневно напоминают СМИ, еврейские писатели не могли.

В конце 1943-его смерть подошла к Толстому в облике Михоэлса. А что случилось десятью годами раньше, когда 27 декабря 1934 года его укладывает в постель инфаркт?

В августе 1932 г. умирает Максимилиан Волошин. Умирает глубоким старцем, беспомощным, хотя ему едва исполнилось 55. В 1933-ем, на 49-ом году жизни уходит Софья Парнок. Через несколько месяцев, от туберкулеза, умирает прототип Пьеро, Андрей Иванович Цветаев. У него только что родилась доченька. Разве кто в здравом уме обзаводится детьми, будучи на волосок от смерти? 6 сентября 1934 г., не дожив до сорокалетия, умирает Сонечка Голлидэй. Последний удар – 23 ноября 1934 г. сбрасывают под поезд двадцатипятилетнего Николая Гронского.

Все они комедианты «Белого братства».

Писатель Николай Никитин вспоминает:

«С ним случилось что-то вроде удара. Боялись за его жизнь. Но через несколько дней, лежа в постели, приладив папку у себя на коленях, как пюпитр, он уже работал над «Золотым ключиком», делая сказку для детей. Подобно природе, он не терпел пустоты. Он уже увлекался. – Это чудовищно интересно, – убеждал он меня. – Этот Буратино… Превосходный сюжет! Надо написать, пока этого не сделал Маршак. Он захохотал».

Толстой реагирует совсем как Буратино: «Звери, птицы, насекомые! Наших бьют! Спасайте ни в чем не виноватых деревянных человечков!»

Он пренебрегает болезнью и хохочет во все горло.

Для начала нужно переписать сюжет. Это будет сказка о том, как меня, дурака, занесло на Поле Чудес! Каждый сыграет самого себя. Марина будет Змеей. Или так: Марина будет черепахой, на чьей спине покоятся слоны и весь мир в придачу. Тортилой в Стране Дураков! Нет, не так: выжившей из ума черепахой Тортилой, которая выдает тайну золотого ключика. Маринка, какого черта ты разбрасываешься поэмами?! Ах да, это для своих она Тортила, а с чужими она кукла! Ну, Мальвиночка, я тебе еще припомню чулан! Обхохочешься! Помнится, в юности у Сергея Яковлевича вились волосы – вылитый черный пудель, особенно на снимке, где он с бабочкой! Полишинель Цветаев сыграет Пьеро, а Есенин и Маяковский будут ужами! Вы еще возрыдаете за их смерть! Я один обведу вокруг пальца всю вашу мишпуху! Это будет сочинение нашего театра, в котором я сыграю главную роль! А билеты будет продавать Маринка: она лучше разбирается в людях…

Толстой продумывает партию в мельчайших подробностях. Дуремар – лицо если не историческое, то вполне реальное. Бегал в подмосковных прудах один такой шарлатан. Столяр Антонио становится столяром Джузеппе, т.е. плотником Иосифом. Это отвлекающие маневры, на них не стоит обращать внимание.

Зато как смачно:

«Буратино сел на сломанный горшок, подпер щеку. Он был в переделках и похуже этой, но возмущала несправедливость.

– Разве так воспитывают детей?.. Это мученье, а не воспитание... Так не сиди да так не ешь... Ребенок, может, еще букваря не освоил, – она сразу за чернильницу хватается... А кобель небось гоняет за птицами, – ему ничего...»

«Кобель» в братстве не состоял и воспитанию не подлежал. В новом театре Алексей Николаевич отвел ему роль бутафории.

В связи с этой историей вспоминается другой анекдотичный случай.


Мне шесть лет, в саду намечается новогодний утренник, с елкой и танцами. Музыкальный руководитель распределяет роли, остается назначить Мальвину. Подзывает меня и подругу: «Оля, Лена, вы одинаково хорошо танцуете, но у нас нет платья Мальвины. Потому Мальвиной будет та девочка, чьи родители достанут подходящее платье».

На следующую репетицию Лена является с платьем, отчего чувствую себя придурком Буратино.

– Олечка, пусть танцует Лена, а я дам тебе золотой ключик.
– Что мне с ним делать?
– Ты будешь хозяйкой кукол, будешь заводить их золотым ключиком!
– Я буду главная?
– Без тебя ни одна кукла не заведется!

Подумаешь – платье, у меня – ключик!


Как-то мне приснился сон, в котором Дуремар дружески хлопал Барабаса по плечу: «Прав был Ваш батюшка, когда говорил: сам не поднимусь – анархия поднимет!» Нет больше Карабаса Барабаса – того, которого бесстрашный Буратино посадил в лужу, а сын отца продолжает строгать деревянных марионеток. Разве не об этом постановка М.А. Захарова «Дом, который построил Свифт»?

Брызнет сердце то ли кровью,
То ли тертою морковью –
Ах, поверьте, все равно:
Все равно жестокой болью,
То ли гнетом, то ль любовью
Наше сердце пронзено.

И слезами плачут куклы,
И огнем пылают буквы,
И взорвался барабан:
И пошла под гром оваций
Перемена декораций –
Здравствуй, новый балаган!

Превращенья и обманы,
Лилипуты, великаны –
Кто придумал? Чья вина?
Вот опять линяет краска,
Вот опять спадает маска,
А под ней – еще одна,
А под той – еще одна...

Но сквозь годы и румяна,
Незаметно и упрямо,
Никогда не до конца –
То ли светлый, то ль печальный,
Проступает изначальный
Чистый замысел творца...

(Стихи – Ю. Ким)

О.В. Ильюшина

"Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед..."

Б.Л. Пастернаку

Рас-стояние: версты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав

Вдохновений и сухожилий…
Не рассорили – рассорили,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас как орлов-

Заговорщиков: версты, дали…
Не расстроили – растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.

Который уж, ну который – март?!
Разбили нас – как колоду карт!

М.И. Цветаева, 1925 г.